• Александр Житенев

Контурная карта современной поэтологии

Обновлено: 20 окт. 2020 г.



Александр Житенев

Контурная карта современной поэтологии:

комментарий к анкете


Отношение к поэтологии в среде поэтов двойственно. С одной стороны, прояснение закономерностей творческого мышления всегда вызывает сомнение – и в отношении корректности автоописания, и в отношении его полезности для творческой практики. Проговоренность профанирует «невыразимое» и ограничивает то, что должно остаться неопределенным. С другой стороны, соотнесение своей работы с системой культурных конвенций всегда служит творческому самоопределению. Артикуляция поэтологических представлений – это и форма самопрояснения, и род апологии, и манифестация культурной вменяемости.


Цель этой заметки – обобщить результаты анкеты о поэзии, охарактеризовать категориальные рамки, в которых интерпретируются сегодня литературность и поэтичность, а также очертить круг дискуссионных вопросов, связанных с поэзией и поэтологией. Набор вопросов был предзадан подготовительной работой[1], связанной с изучением современной поэтологии. Все вопросы были сформулированы в «предельной» форме, призванной вызвать диалогическую реакцию.


Первый из вопросов («Если бы вам предложили дать определение “поэзия – это…”, как бы выглядело такое определение?») был связан с прояснением самой возможности (целесообразности) определения поэзии сегодня.


Общая закономерность – констатация «неопределимости» поэзии, которая понимается как реальность, дискурсивные подходы к которой способны ухватить лишь второстепенное или указать на ускользнувшее. Сама формально-логическая структура определения как соотнесения рода и вида кажется недостаточной, поскольку в ней проблематичны и род, и вид, и их связь.


Поэзия – это ∞. <…> А определять ее [задачу] можно, но не нужно, так как всякое определение только будет вставлять палки в колёса при «езде в незнаемое» (Г.-Д. Зингер).


Сложно дать такое определение, не ограничив возможностей поэтического высказывания и не сказав чего-то слишком категорического. Может быть, подойдёт намеренно недостаточная формула, по аналогии с «физика – наука о природе»: поэзия – искусство о языке (А. Глазова).


Я бы, наверное, отшутился. Проблема с определениями художественных форм в том, что они цикличны – «искусство есть искусство есть искусство» – и это единственная формулировка, в которой им всегда хорошо, и в которую умещается всё разнообразие поэтических практик (Г. Симонов).


Объективное присутствие в конкретной системе культуры, возможность быть распознанной, невозможность быть окончательно определённой без ущерба для её содержательной составляющей (С. Попов).


«Позитивные» определения, в том случае, когда они появляются, как правило, соотносятся с «событийностью» поэзии – с тем, что она может выступать в качестве инструмента, необратимым образом меняющего субъекта. Это «способ восприятия», «способ смотреть на мир», «способ воспринимать себя»; здесь важны аффективность, убедительность, сила воздействия:


В широком смысле слова – способ восприятия действительности, при котором «вещи мира» вступают в не мыслимые прежде связи, начинают соприкасаться, взаимодействовать и порождать смыслы, – мир движется особым, совершенно новым образом и зияет в тех местах, где прежде был схлопнут (А. Малинин).


Это слишком общий вопрос, простите. <…> Способом смотреть на мир по-другому, взглядом, дающим всему другой шанс – так, может быть (Л. Оборин).


Поэзия – это нечто, позволяющее читать/воспринимать себя нелинейно. Не в том смысле, что поэтическое произведение можно прочитать отрывком или с конца в начало – хотя временами и так. А в смысле того, что иногда стихотворение можно прочесть и ничего в нем не понять, но и в то же время приобрести для себя тысячу вещей (С. Синоптик).


Поэзия – это небо немного наискосок. Это умышленно заваленный горизонт. Слегка кружится голова как у автора, так и у читателя. Потом все вроде бы status quo, но нет, все отныне немного по-другому (А. Сен-Сеньков).


От широкого к узкому: часть человеческой цивилизации, искусство, использующее язык в качестве основного инструмента для создания непрагматического высказывания, в обязательном порядке воздействующее на человека (автора, читателя, исследователя), меняющее его самоощущение (Д. Суховей).


Предельно успешное (!) высказывание <…> Поэзия – это спхота (индо-зороастрийск. пон.), – вспышка и схватывание. Это все равно аффективное спонтанное движение некоторых мышц (В. Беляев).


Представление о трансформирующей силе поэтического высказывания позволяет соотносить с ним мысль о проникновении в область неочевидного, связывать поэзию и смыслопорождение, трактовать поэтический язык как инструмент создания новых речевых возможностей:


Поиск неочевидных совпадений, парности, подобий того, что прежде, как казалось, не могло быть уподоблено (Е. Риц).


Высшая форма смыслопорождения в ее максимальном стремлении к антиэнтропийности (Д. Давыдов).


Поэзия – это культурная технология, имеющая доступ через язык ко всему многообразию чувств и мыслительных структур, когда-либо переживавшихся людьми, и выражающая с помощью них смысл, разворачиваемый субъектом как переживаемый здесь и сейчас (Е. Суслова).


Поэзия – это процесс (и результат) изобретения сложноорганизованной речи, проблематизирующей речевые нормы; поэзия противостоит однообразию ситуаций и способов высказывания, разогревает и развивает язык (Д. Воробьев).


Речь на грани возможного, а иногда и за гранью (Ю. Подлубнова).


Убежденность в непродуктивности любых попыток «определения» соотносится с идеей несостоятельности «эссенциализма». Важен «назначающий жест», который позволяет преподносить и прочитывать как «поэзию» ту или иную словесную или, шире, культурную практику. С этим жестом соотносится представление о неопределенном круге признаков, которые можно рассматривать как маркеры «присутствия» поэзии – о «поэтическом» или «поэтичности»:


Это эссенциалистский вопрос, а эссенциализм и нормативизм в эстетике давно и успешно преодолены более рефлексивными и дескриптивными теориями. Но в рабочем порядке я бы предпочел открытое понятие поэзии в духе открытого понятия искусства у польского философа Владислава Татаркевича, оно реализует логику или-или. <…> Поэзия – это то, что предъявлено автором в качестве поэзии. Ни у кого нет монополии на нормативное определение (В. Лехциер).


Поэзия – это все, что предлагается к прочтению/прослушиванию/просмотру и даже восприятию как поэзия. Эта единственная номиналистская или институциональная рамка, хоть она и не учитывает качественного критерия эстетического суждения, сегодня может хоть как-то определить поле поэзии при нерелевантности жанровых, стилистических, формально-синтаксических и других критериев. <…> Незыблемых субстанциональных признаков после всех разобретений языка от футуристов до леттристов у современной поэзии не осталось. Скорее можно говорить о поэтичности (Р. Осминкин).


Думаю, не столь интересна «поэзия», как то, что создаёт её, «поэтическое». Это её ядро. Это возможность некоего опыта, переживаемого благодаря чтению стихов и часто – во время чтения стихотворных текстов. Мне представляется очень важным думать о «поэтическом», рефлексировать его приватно и публично. Я рад был бы иметь возможность дать ему сейчас какое-то строгое определение. Определение: поэзия – это опыты обращения с «поэтическим», выражающиеся в написании и чтении стихотворных текстов (М. Немцев).


Идея «назначающего жеста», убежденность в «воздействующей силе» слова, соотнесение поэзии с представлением о «перемене ума» позволяет многим участникам анкеты видеть минимальный признак поэзии в присутствии субъективности, которая может соотноситься и с фигурой автора, и с фигурой реципиента. Об этом свидетельствует целый ряд ответов на второй вопрос: «Если определять поэзию в минимуме признаков, без чего, с вашей точки зрения, ее нельзя представить?»


Без поэта (Г.-Д. Зингер).


Без видящего нечто не полностью в любых знаках (Р. Комадей).


Без авторского жеста назначения (Пригов) текста в качестве поэтического. Без всего остального – можно. Хотя есть прецеденты, когда в роли авторского жеста назначения может выступать и акт восприятия текста, изначально не задуманного в качестве поэтического, например, поста в Фейсбуке. Здесь автором становится тот, кто первый увидел непоэтический текст как поэтический (В. Лехциер).


Поэзия – это то, что ею хочется назвать. Без рациональных причин и объяснений. <…> Без «потребителя продукта». То, что не было прочитано – в общем-то и не существует (автор, понятно – не в счет). Единица поэзии, как и любая единица из области искусства – это совокупность реакций на эту единицу (Е. Симонова).


Можно было бы сказать «без слов», но мы знаем и поэзию зачернений, и поэзию молчания. Значит – без некоей опоры на внутреннее представление, что это такое, и желания что-то к этому представлению добавить. Без намерения сделать поэзию (Л. Оборин).


Ну, сам текст должен быть как-то поэтизирован или автором, или соавтором (в случае разных концептуальных практик вроде found poetry). Как бы, если мы отставляем в сторону уже упомянутую выше онтологическую проблему, у нас остаётся только поэзия как контекстуально-зависимая практика, или в антропологическом смысле как поведение (Г. Симонов).


В значительной части ответов акцент сдвинут с субъекта на то, что именно он видит благодаря поэзии как «культурной технологии». В этой связи в фокусе внимания оказываются «раздвижение» реальности, разные стратегии ее упорядочения и варианты проблематизации знания:


Мне трудно представить себе поэзию без неясности, неочевидности, неконкретности (усилия восприятия, не без труда прилаживающего несовпадающие детали), но и (не важно какими средствами она, поэзия, создаётся) без тонкой языковой работы (А. Малинин).


Можно уподобить это полигону, на котором создаются модели мира – и другие миры, если уж не бояться пафоса. Мне ближе всего понимание поэзии как исследования, введение в кругозор чего-то, о чем раньше ты и не думал (Л. Оборин).


Исследование, как я сказала, состоит в поиске подобий. Но смысл не в том, чтобы уподобить всё всему, а отыскать подлинные, но прежде незамеченные совпадения, как, например, всякая поверхность совпадает с облегающим её воздухом (Е. Риц).


Без свободы от паттернов предзаданности, как бы они не назывались: канон, традиция, конвенция, мода, ‒ поэзию представить можно, но чем отчетливее она ими детерминирована, тем менее проявлена ее собственно поэтическая функция. Без постоянного преодоления самой себя, выхода в те зоны, которые опознаются как непоэтические, поэзия также непредставима (Ю. Подлубнова).


В некоторых ответах эта мысль соотносится с уже отмеченной выше связью поэзии с пересозданием субъекта. Иная реальность интересна возможностью обновления, которая в ней заключена, и именно эта реальность наделяет поэзию силой воздействия, «правом сказать»:


Её нельзя представить без «нового». Но поскольку проблема «нового» как такового требует написания философского эссе, скажу другое. Она невозможна без трансгрессии, которая происходит с автором в момент написания и «заражения», передачи этого опыта читателю (П. Разумов).


Без какого-то сподвигаемого самой реальностью, в т.ч. и бытовой, демиургического права сказать (В. Беляев).


Наряду с субъектностью и инакомерной реальностью в качестве минимального признака поэзии многие респонденты отмечают «язык», «формальную организацию», «многослойность» / «плотность» текста:


Язык (включая поле напряжения в отказе от тех или иных выразительных свойств языка) (Д. Суховей).


...Без слов, каким-то образом составленных в высказывания, которые могут быть поэтому прочитаны с некоторой интонацией… (М. Немцев).


Без языка – в самом широком смысле (А. Глазова).


Без многослойности и «плотности» текста, без работы и игры со смыслами, без множественности трактовок (С. Синоптик).


Без стремления к максимально возможной в выбранной просодии плотности текста и без отклонений от нормированной речи/привычных речевых структур (П. Банников).


Без формальной организации (Е. Риц).


Без второго, третьего и т. д. слоя (А. Сен-Сеньков).


«Плотность» или «многослойность» поэтического высказывания позволяет видеть в нем особую форму работы со смыслами или специфически отмеченную в культуре сферу смыслопорождения:


Поэзию нельзя представить без выражаемого ею смысла (Е. Суслова).


Поэзию невозможно представить вне семиогенезиса и повторов на разных уровнях языковой системы (Д. Воробьев).


Этих универсалий вижу ровно две: 1) потенциальная бесконечность смыслопорождения, проявленная через языковые средства (о широте понятия «язык» здесь – отдельный разговор); 2) специфический парадигматический характер соотнесения элементов поэтического высказывания (Д. Давыдов).


В некоторых случаях предельная реализация «десубстанциализации» позволяет поставить под вопрос не только поэзию, но и «поэтичность» / «поэтическое» как условную совокупность маркеров:


Представить поэзию можно без чего и кого угодно (В. Зимаков).


Разброс точек зрения по первым двум вопросам определил неизбежность появления разных мнений и в отношении третьего вопроса – об актуальности интерпретации поэзии как «пограничной» или «трансгрессивной» практики («Если воспринимать поэзию как исследование пределов, то о каких пределах может идти речь и в чем состоит исследование?»).


С одной стороны, соотнесение поэзии с фигурой поэта, эффектами восприятия, открытием новых пространств опыта очевидно связывает поэзию с «пределами» – прежде всего субъектными и антропологическими:


Пределы восприятия. Зрительные, слуховые, зрительно-слуховые (А. Сен-Сеньков).


Пределы чувств, пределы знания, пределы памяти (Д. Суховей).


Мне кажется, здесь в качестве ответа напрашивается предел субъектности: где заканчивается человек, его набор идентичностей, механизмы его сознания и инструменты речи и начинается иное, и чем это иное является (Ю. Подлубнова).


Для меня поэзия действует в отношении языка и сознания, расширяет доступные нам пределы переживания опыта через язык, границы которого тоже не могут быть определены (Е. Суслова).


Наших когнитивных пределов, определяемых языком. Для меня поэзия — непрерывная попытка нарушить эти пределы. В идеале для этого нужно отключить рацио и довериться движению речи в сторону неизвестности (М. Малиновская).


Думаю, о вообще любых. Например, своих собственных (А. Малинин).


В то же время разговор о «предельности» поэзии как культурной практики может быть связан и с более широким набором границ, включая границы выразимого и невыразимого, ставшего и становящегося и т.п.:


Цель – дойти до того предела, за которым остаётся лишь безъязыкая бездна, но при этом остаться в рамках текста (П. Банников).


Задача состоит в том, чтобы, оттолкнувшись от невыразимого, найти выражение жизни, каким бы ни был исследуемый материал (А. Глазова).


Очевидно, пределов языка, самой языковой способности именовать и передавать опыт – опыт, прежде всего, ускользающий от именования и передачи (А. Скидан).


Возможностей языка, авторских способностей, литературных конвенций? (Г. Симонов).


О любых пределах, которые начинают смещаться, мерцать, исчезать, проницаться: пределы в процессе (Р. Комадей).


Сложно сказать. Возможно, исследование значимости и знаковости, носящее перформативный и прескриптивный характер (Д. Воробьев).


Поэзия – это всегда указание на некий предел, или «третий смысл», зияние между звуком и значением и, одновременно, их тайное сообщничество; Мандельштам называл это «тянуться с нежностью бессмысленно к чужому», Введенский – звездой бессмыслицы, Драгомощенко – выходом за актуальный порядок истины (А. Скидан).


С другой стороны, устойчивая тенденция к отказу к определению поэзии в любом наборе «готовых» «свойств» определяет появление ответов, в которых проблематика «предела» кажется в принципе не соотносимой с предметом разговора:


Никаких пределов не существует (С. Синоптик).


Пусть пределов поэтических изысканий нет, и пусть будет так (В. Беляев).


Раз уж я сказала, что поэзия – есть бесконечность, о каких пределах может идти речь? Только о пределах сознания поэта. Возможно ли исследование этих пределов самим поэтом? Разве что как полный беспредел (Г.-Д. Зингер).


Не могу согласиться с таким подходом. На мой взгляд, в поэзии изначально не предполагается никаких пределов, потому как это предположение равно её разрушению (С. Попов).


В ряде ответов «трансгрессивная» проблематика рассматривается как потенциально существенная, но не имеющая именно сейчас заметного значения:


Сегодня в поэзии практически нет стремления к трансгрессии как на символическом уровне высказывания и нарратива, так и на уровне акта высказывания как веры в эмансипаторный языковой жест, прорыв во внетекстуальное пространство. Поэтому выход на границы, если он есть, осуществляется в другом – во взаимодействии с внехудожественными дискурсами и материально-технической средой. Поэты сопрягают дискурсивное с телом, живой и неживой материей, экологией, политическим (без)действием (Р. Осминкин).


Пределы, мне кажется, определены классической онтологией и новейшей философией от Ницше до Жижека и Агамбена. Лучше спросить у них. А исследование есть перевод частного высказывания в режим всеобщего. Или наоборот, в зависимости от стратегии автора и конкретного текста (П. Разумов).


В некоторых ответах исследование «пределов» рассматривается как важное только при условии, что поэт трактует «ограниченность» как конституирующую субъекта черту. Поэзия как таковая не может быть измерена только «пределами» – и потому, что для нее важны «возможности», и потому, что «невозможный опыт» – не единственный доступный поэзии тип опыта:


Мне куда больше нравится думать о поэзии как об исследовании возможностей. Альтернатива «пределов» и «возможностей» как исследовательских устремлений поэзии принципиальна. Потому что для неё есть метафизические предпосылки в европейской духовной культуре. Мы можем в центр поэтики поставить наделённое сознанием существо, т. е. субъекта, как нечто заведомо неполное, страдающее от собственной неполноты, – в общем как «несчастное сознание», которое постоянно бьётся в свои стены-пределы, и с кровью исследует их. Однако мы можем полагать субъекта принципиально способным к расширению и движению. Мы можем видеть в субъекте полноту, постоянно восполняющую себя (М. Немцев).


Поэзия – исследование, имеющее самую разную направленность (феноменологическую, антропологическую и т.д.), но не обязательно «пределов». Если идет речь именно о «пределах» или «границах», то поэзия может исследовать границы фикционального, его смычку с фактическим, и, наоборот, исследовать, как фактическое преобразуется в фикциональное. Другими словами, это исследования границ эстетического. Романтический концепт поэзии по-прежнему предполагает осуществляющееся в ней исследование экзистенциального «опыта предела» (Батай), невозможного опыта. Кроме того, в современной поэзии под разными лейблами происходит исследование предела выразительности, возможности слова схватывать первоначальные интенции, -– отсюда разнообразные поэтики, работающие с неокончательностью, незавершенностью, вариативностью смысла, а также поэтики, обращающиеся к другим, несловесным, медиумам (В. Лехциер).


Отказ от «эссенциализма» определяет типологию ответов и на следующей вопрос анкеты – о возможных функциях / задачах поэзии в культуре («Можно ли считать, что у поэзии в культуре есть какая-то специфическая задача, не решаемая другими средствами? Что это за задача?»). Общая тенденция состоит в отрицании такой задачи или в отрицании «поэзии» как единого пространства, допускающего общие задачи. Здесь возможно несколько смысловых ходов.


Во-первых, в ряде анкет можно отметить стремление к отказу от широких обобщений, сомнение в самой возможности объединения разных форм поэтической работы в термине «поэзия». Поэтическая практика может предполагать разные авторские стратегии, и их «задачи» тоже могут не совпадать:


Я предпочитаю говорить не о поэзии с большой буквы, а о поэтиках. Новые поэтики требуют радикального равенства, они априорно множественны и разноречивы и производятся не просто от лица универсального поэта или даже расщепленного, вынесенного за пределы своего письма субъекта, а включены в конкретные медиа-антропологические ассамбляжи, сборки из биологических тел, слов и материальных сетей медиа (Р. Осминкин).


Я не знаю, что такое современная поэзия. Для меня ближе определение «актуальные поэтические практики» (С. Синоптик).


Работа с языком является некой духовной практикой, она может быть секулярной и напоминать лабораторию, может скатываться в безумие и быть карнавалом. Это зависит от того типа подвижничества, который выбирает её актор (П. Разумов).


Во-вторых, «задача» поэзии может соотносится с созданием эстетической реальности, и в этом смысле поэзия может «специфицироваться» только в части используемых средств, но не задач:


Думаю, что специфической задачи нет, есть специфические возможности решения. Как, наверное, и у других видов искусства, тут мне сложно судить (С. Синоптик).


Нет. Мы часть паззла с музыкой, кино, изобразительным искусством (А. Сен-Сеньков).


Я думаю, поэзия работает со своим особым «поэтическим» материалом, то есть со словами, смыслами и значениями языка. <…> Но это только «свой» специфичный материал. Однако задачи у разных направлений или видов искусства одни и те же (М. Немцев).


Задача указана выше, но другими видами искусства она тоже решается. Для поэзии эта задача основная, а в отношении других искусств – не уверена, но не уверена и в обратном (Е. Риц).


Вероятно, такой специфической задачей является аккумуляция и художественная трансформация социально транслируемого в сферу культуры, но выходящего за границы возможностей других её инструментов (С. Попов).


В-третьих, сам поиск универсальной поэтической «задачи», «функции» или «миссии» может рассматриваться как лишенный смысла, не способный ничего дать ни поэту, ни читателю стихов:


Возможно, что она есть, но у меня нет особенного желания её выяснить. Если бы она была выяснена, возникло бы искушение оценивать тексты с позиции культурного утилитаризма – «Насколько текст удовлетворяет поэтические потребности общества»? (Г. Симонов).


Честно говоря, уже давно никакой. <…> Cубъективно каждый сам для себя может и имеет право поэзию какими-то задачами наделить – исключительно для создания своего комфортного существования в рамках этого понятия (Е. Симонова).


В том случае, если поэзия все же рассматривается как обладающая какой-то особой культурной задачей, эта задача, как правило, соотносится с одним из вариантов ответа о «минимальном» признаке поэзии (трансформация субъектности, создание инакомерной реальности, языковая «многослойность»).


«Субъектный» ряд ответов связывает с поэзией задачу создания общности, учреждения социальных связей:


Поэзия позволяет работать с культурными содержаниями, содержаниями опыта, задействуя при этом немейнстримные когнитивные функции, тем самым повышая адаптивность языка к тому, чтобы схватывать процессы, влияющие на совместную жизнь людей. То есть поэзия по определению социальна (Е. Суслова).


В пределе – поэтический текст, повторюсь, является апокрифом. <…> Апокрифом поколенческим, эпохальным и т.д. Как бы просто это ни звучало – основа поэтической культуры – это то, что мы можем произнести вслух и вместе, и нам от этого хорошо (В. Беляев).


Замечу, что поскольку тексты существуют благодаря тому что их читают, и как их читают, постольку «читать» столь же важно, чтобы поэтические сочинение жили, как и их «писать» их (М. Немцев).


Ряд «инакомерной реальности» соотносит с поэзией задачу проблематизации «ясности», «актуального порядка истины», расширение реальности, открытие новых возможностей бытия:


Выводить мир из состояния статичности, заданности, фатальной ясности и предопределённости (П. Банников).


Кажется, всегда одна и та же – расширение языка, даже раздвижение – на манер оптического прибора, например, телескопа – чтобы ближе и ближе видеть новые смыслы. То есть освоение и усвоение мира, которое, в случае поэзии, достигается посредством его, родственного, на мой взгляд, терапевтическому, «проговаривания» (А. Малинин).


Первичен невыразимый восторг или/и ужас от восприятия связей между неназванными объектами (В. Зимаков).


Такая задача, безусловно, есть. Язык – это древнейшее культурное установление, заключающее в себе, причем «наглядным» образом, в словоупотреблении, в речевых фигурах и т.д., фундаментальные парадоксы, апории и загадки, над которыми бьется человечество. Поэзия предлагает как бы свернутую, потенцированную модель этой «битвы», расширяя горизонт нашего «дикого непонимания» (Введенский) и обновляя языковые ткани (А. Скидан).


Ряд, соотнесенный с речевой «многослойностью», связан с языковым «изобретением», рефлексией над способами использования языка, с попыткой отразить его современное или грядущее состояние:


Задача «обновления языка», реактуализации речевых изобретений. Хотя я не уверен, что эта задача не решаема другими средствами (Д. Воробьев).


Абсолютно специфическая задача может быть связана только с языком, с тем, что именно с ним и благодаря ему происходит в стихотворении. Поскольку язык – универсальный медиум, базовое условие мира, поскольку мы всегда уже в языке и т.п., то поэтическая работа с языком, с его многомерными возможностями, исследование этих возможностей имеет огромное значение для культуры и для человека как говорящего животного (В. Лехциер).


Задача языкового фотографирования. Или даже языковой томографии окружающего мира (М. Малиновская).


Находясь в отношениях «возвратного движения» между «нулевым» естественным языком и метаязыком, поэзия в рамках культуры предстает идеальным выражением той самой семиотической «вторичной моделирующей системы»: формально-конструктивная неразличимость «материала», «произведения» и «комментария» (в отличие от иных типов художественной деятельности!) порождает возможность бесконечного «скольжения» между уровнями высказывания, что позволяет в идеале актуализировать максимум семантических связей, недоступных иными средствами (Д. Давыдов).


Я бы говорила скорее о специфической функции – не столько в якобсоновском смысле (он понимает её как функцию подбора слов), сколько в том смысле, что она освобождает язык от необходимости что-то обозначать вне рамок стихотворения. Поэзия как бы подносит зеркало к языку коммуникативному (А. Глазова).


Дискуссионность всего круга вопросов, связанных с сущностью, задачами и признаками поэзии, распространяется и на проблему «медиума», которым – по крайней мере гипотетически – может быть не только слово. В большинстве ответов на следующий вопрос анкеты («Можно ли сказать, что поэзия словесна и только словесна, или она возможна вне литературы и вне слова?») поэзия – иногда категорично, иногда нет – связывается со словом, но есть и другие мнения.


Без слова поэзия невозможна. Это аксиома (В. Беляев).


Думаю, что всё-таки она словесна, поэзия – это словесное искусство. По определению. Вне слова возможно что-то другое (М. Немцев).


Вне литературы и вне слова – это уже другие искусства. Метафорически можно сказать «поэтичная картина», но это будет живописное, а не поэтическое произведение (Е. Риц).


Будучи словесной, поэзия всегда стремится встать на край словесности, заглянуть в ту самую бессловесную бездну, но удержаться и не упасть и не затянуть туда автора и читателя (П. Банников).


Мне кажется, поэзия не только словесна (хотя, конечно, она «словесноцентрична») (Д. Воробьев).


В ряде ответов отмечается, что поэзия втягивает в поле «словесного» то, что в принципе может рассматриваться и независимо от него; в этом смысле она скорее «знакова», чем «словесна»:


Она может оперировать несловесными элементами (графемами, фонемами, условными обозначениями, жестами). Однако эти элементы составляют её язык, без которого она невозможна (А. Глазова).


С тех пор как существует асемическая, визуальная и звуковая поэзия, уже точно нельзя сказать, что поэзия только словесна (М. Малиновская).


Можно так сказать, при условии, что мы примем бессловесность как форму словесности (Г.-Д. Зингер).


Как будто «словесна» не подразумевает такого диапазона явлений, что поэзия даже внутри него постоянно перетекает в смежные категории музыки/изо или даже точных наук (Г. Симонов).


Сама возможность до-словесного или вне-словесного мышления <…> весьма проблематична <…> «готовые» музыкальные или визуальные произведения, или математические формулы существуют в контексте языка, а никак не наоборот (Д. Давыдов).


Есть поэзия Ман Рэя, состоящая из одних черточек; есть «Поэма конца» Гнедова. И наверняка много чего еще есть. Это составляет крошечную часть мирового поэтического корпуса, но контекстом, интенцией это вписано в историю поэзии (Л. Оборин).


В довольно большом наборе ответов возможность назвать «поэзией» что-то, имеющее несловесную природу, рассматривается как результат метафорического переноса, основания которого (отождествление «поэтического и «эстетического», например) – предмет отдельного разговора:


Понятие «поэзии» часто расширительно (порой чрезмерно) трактуется как синоним «эстетического», «художественного» или даже вообще становится квантором (высокой) оценочности (Д. Давыдов).


Я думаю, тут мы имеем дело с «омонимией сущего», по Аристотелю. Хотя разговоров о «поэзии» вне слов очень много, но все-таки вне слов она обозначает нечто иное, чем поэзия слов, нечто универсально-эстетическое (В. Лехциер).


В конце концов, романтическое восклицание «Какая поэзия!..» применительно к пейзажу и человеческим отношениям, при всей его пошлости, возникает не на пустом месте: какая-то теплота, аранжировка роднит поэзию с этими ситуациями и заставляет опознавать в них поэзию (Л. Оборин).


Но элементы поэтического мышления есть в любом искусстве, науке и других сферах символической деятельности человека (П. Разумов).


В метафорическом смысле поэтическим может быть и кино, и фотография, и другие искусства (и не искусства), в том числе смешанных жанров и техник. И все же верность, с одной стороны, модернистской традиции с ее установкой на испытание пределов соответствующего каждому виду искусства средства/медиума, их исчерпание в рамках добровольно принятых ограничений, а с другой – языку как базовому культурному установлению человечества, опытному полю, на котором разыгрываются самые высокие ставки, в том числе вопрос границы словесного и вне- или дословесного, подталкивает меня к мысли, что не стоит скоропалительно распространять поэзию на что угодно (А. Скидан).


В то же время в некоторых анкетах – и отнюдь не в метафорическом смысле – речь идет о существовании поэзии вне слова, что типологически вполне допускается ее интерпретацией как инструмента трансформации сознания. В большинстве ответов такого типа, однако, не поясняется, что в этом случае позволяет поэзии оставаться собой.


Поэзия возможна вне слова (Е. Суслова).


Думаю, что поэзия возможна вне литературы, вне слова и даже вне искусства. Поэзией может быть все, что угодно – кусок компьютерного кода, светофоры на перекрестке, ежедневные прогулки по одному и тому же маршруту etc. От того, что поэзия не облечена в слова, она не перестает быть поэзией (С. Синоптик).


Разумеется, возможна. Думаю, что литература – это никоим образом не узурпатор вневербального поэтического начала (С. Попов).


Поэзии пора отдохнуть от слов – на пару десятилетий выместить их за пределы. Перейти к когнитивным, цифровым, событийным следам и областям совпадений-не и т.п. (Р. Комадей).


Проблематизация медального единства поэзии соотносится с размыванием жанрово-видовых границ, с развитием синтетических практик, подчеркивающих проницаемость границы «эстетическое» – «внеэстетическое»:


Но факт в том, что современная поэзия пребывает внутри постлингвистической и постинформационной парадигмы, но до сих пор вынуждена пользоваться самым консервативным медиумом – языком. Все внутриязыковые революции уже случились в ХХ-м веке, сегодня формальные эксперименты часто перелицовка ретрофутуризма. Поэтому поэзия может расширять свои средства не только соседними внеположными ей рядами, но и невербальными семиотическими системами – шумами, сигналами, перформативными довербальными жестами, иконическими знаками и даже нейроимпульсами. <…> Как я уже писал в качестве члена жюри премии молодой поэзии А.Т. Драгомощенко, современная поэзия балансирует на кромке между неузнанностью (непоэтичностью) среди коммуникативного перепроизводства и собственным неузнаванием (литературная традиция / интертекстуальные связи перестали быть гарантами поэтической образности и смыслопорождения). Тезис мой, которому Павел Арсеньев дал емкое название, заключается в том, что сегодня все что угодно может побыть поэзией и перестать ей быть (Р. Осминкин).


В эстетической практике, так или иначе связанной с «модерностью», важнейшими оценочными критериями всегда были «новизна», «современность», «актуальность», получавшие самое разное контекстуальное содержание. С этим связан последний вопрос анкеты: «В чем, с вашей точки зрения, заключается “современность” современной поэзии и в каких параметрах ее следует определять?» Ответы на этот вопрос типологически можно разделить на несколько групп.


В первой группе ответов современность понимается как точечное совпадение слова и времени. Она «мгновенна», «сиюминутна», «фотографична», что может рассматриваться и как ценность (если ставится задача аутентичной документации времени), и как слабость (если ставится задача создания высказывания, обладающего внеситуативной ценностью и понятного без контекста).


Современность – это только вспышка – мгновенное ощущение совпадения со временем – она возможна в любом поэтическом тексте – как опция, как примесь, как объём (Р. Комадей).


Это языковой слепок современности, способный сохранить её мельчайшие черты (М. Малиновская).


Современность – это, к сожалению, сиюминутность. Все современное (актуальное) устаревает на следующей минуте. Не пишите, дети, современную поэзию (А. Сен-Сеньков).


Это соотносимость её с другими культурными и внекультурными явлениями в конкретный исторический момент. Потому «параметры современности» обновляются регулярно (С. Попов).


«Современность» современной поэзии (впрочем, как и современность чего угодно) заключается исключительно в актуальной на данный момент системе ценностей и взглядов на мир, культуру, литературу тех людей, которые ей сейчас занимаются (Е. Симонова).


Современность – удачная тусовка, удачное высказывание, удачная буква – из которого все потом и лепится, и приумножается (В. Беляев).


Во второй группе ответов современность соотносится с маркерами интеллектуальной моды, с присутствием аллюзивного фона, указывающего на самоосоотнесение с кругом «резонансных» идей. Такая современность создается отсылкой к концептам, образующим интеллектуальный горизонт эпохи, а они могут обладать протяженной историей присутствия в культуре.


Думаю, современна грамотность в области психологии и философии. Но многие действуют интуитивно, и получается тоже «современно» (П. Разумов).


Во «внешних приметах века», о которых писал Бодлер в известном эссе. В проблематизации структур опыта, рожденных новыми историческими обстоятельствами. Не менее важен для современной поэзии контекст новейшей философии и науки, то есть открытая или скрытая, но все-таки работающая в поэзии апелляция к этим контекстам (В. Лехциер).


Ничего оригинального я не скажу: мне кажется, что на русском языке «современная поэзия» начинается примерно с Мандельштама и с лианозовской школы – это те большие области, из которых до сих пор тянутся живородящие, продуктивные нити. Такая долгая современность – эмпирически – нормальна (Л. Оборин).


Актуальным (политически, социально и т.д.) может стать на время и текст другой эпохи, современный поэтический текст сохраняет актуальность для соположенного ему во времени читателя на протяжении продолжительного времени, является некоторой постоянной частью его языковой/культурной реальности и является общим культурным элементом внутри хотя бы части читательского сообщества (П. Банников).


Я вполне могу представить себе модель, где историческая прогрессия вообще не принципиальна, поскольку «we have never been modern» (Г. Симонов).


Конфигурация современности может создаваться наложением разных условий, возникать в фокусе пересечения многих закономерностей, так или иначе выражающих время или его «шум»:


Для кого-то современность – это технонаука и алгоритмы социальных сетей, для кого-то – зарывание в корнесловие и уличное просторечие; возможно, и та, и другая «современности» сходятся в некоей пересеченной плоскости, причем эта плоскость подвижна и сама состоит из нескольких планов. (Говорят же историки о множественных «модерностях», а не одной, как раньше, единой для всех.) Каждый вслушивается в «шум времени» на свой страх и риск – настолько, насколько позволяет разрешающая способность. Как бы то ни было, поэзия сегодня должна удовлетворять сразу нескольким условиям, попадать в перекрестье разных (в том числе внелитературных) рядов и культурных логик (А. Скидан).


«Современной» я полагаю поэзию, обращающуюся к современному ей обществу с обсуждением, комментированием и анализом современности. <…> Поэзия между ними и нами ставит как бы разделительную черту – мы, сочинители и читатели, ещё там, в «этом», но уже и не там. Так поэзия позволяет справляться с энергиями событий и структур нашей жизни: придать им форму, и превратить их в материал для поэтического произведения (М. Немцев).


Третья группа трактовок современности связывает ее не с историческим приметами, а с характером проявления. Современно то, что обладает раскрепощающим потенциалом, то, что открывает новые горизонты. Современны проблематизация культурных условностей, манифестация творческой свободы, критическая рефлексия над возможностями высказывания.


В разнообразии оптики, свободе, избыточности (А. Малинин).


Современность поэзии, на мой взгляд, заключается в том, как она работает с человеческим опытом. Например, с опытом чтения и письма, вообще способами языковой репрезентации и взаимодействия. Она картирует внутренний запрос субъекта и одновременно с этим дает представление о коммуникационном смысле современных социальных процессов, показывает их отношение, специфические диспозиции (Е. Суслова).


В отчетливо зафиксированных выходах в зоны непоэтического, точнее, того, что до факта выхода опознавалось как непоэтическое. Современность ‒ в том, что именно в этот раз осваивается и отчасти конструируется поэзией. Поэзия в этом смысле, как и искусство в целом, способна производить современность (Ю. Подлубнова).


В этой ситуации «современным» в поэзии (думаю, и в искусстве вообще) является то, что так или иначе осознанно соотносится со всей историей трансформаций представления о поэтическом – и, соответственно, с динамикой эволюции поэтических практик (Д. Давыдов).


Результаты поэзии как искусства, как деятельности по «развитию языка», могут оцениваться «прогрессивными» современниками как увеличивающие степень «речевой свободы» и в этом случае иногда характеризоваться как «современная поэзия» (Д. Воробьев).


Тезисно обобщим проделанные наблюдения. Современная поэтология предполагает последовательный отказ от «эссенциализма», стремление к сохранению «неопределимого» как «неопределимого». Дискурсивность и саморефлексия приветствуются, но не рассматриваются как инструменты, способные обозначить перспективы литературного развития. Это средство фиксации актуального круга смыслов и значений, в которых развертывается конкретная творческая практика.


Любое обобщение представляется сомнительным, «нормативность» не приветствуется. Определение важно как эскиз, набросок; приемлемый ответ – это совокупность решений, предполагающая рассмотрение предмета в пересечении разных детерминаций.


Современные представления о поэзии как культурной практике складываются из пересечения трех идей: поэзия трактуется как средство (само)изменения субъекта, как способ проникновения в «инаковую» реальность, как выделенная сфера языкового или смыслового моделирования. Стремление рассматривать поэзию как систему «готовых» признаков утрачивает актуальность; ему на смену приходит попытка раскрывать поэзию через ситуативные конгломераты качеств, в которых проступает «поэтичность» или «поэтическое».


Ситуативность и событийность – важнейшие принципы, позволяющие отказаться от «эссенциализма». Этим определяется специфический взгляд на возможность «минимального» условия поэзии. Таким условием является «раздвижение» реальности», «плотность» формы, «назначающий жест» автора.


«Текучесть» всех определений обусловливает условия трактовки поэзии как «пограничной» практики. Поэзия может рассматриваться как область, производящая и преодолевающая самые разные границы. Она соотносится с «пределами восприятия», «пределами знания», «пределами языка». «Пограничность» поэзии определяет сомнительность применения категории «границы» к ней самой; поэзия соотносится не только с «пределами», но и с «возможностями», с исследованием разделения эстетического и внеэстетического.


Проблематичность поэзии как предмета обсуждения обусловливает широкий разброс мнений о ее вероятной культурной задаче. Среди наиболее частых ответов – производство неопределенности, «обновление языка», самостроение субъекта и создание новой социальности.


Вероятность существования поэзии «без чего и кого угодно» в пределе означает и ее независимость от медиа, с которым ее соотносят, – от слова. Возможность такого рода – один из парадоксальных векторов развития современной поэтологии, в которой в равной мере неопределенны и «поэзия», и «современность», и перспектива их дискурсивного описания.

[1] Житенев А.А. Поэтология в книгах эссе А. Скидана и М. Степановой // Филологический класс. 2019. №2 (56). С. 174–180; Житенев А.А. Поэтология в эссеистических работах Б. Дубина и М. Айзенберга // «Вакансия поэта» в русской и зарубежной литературе рубежа ХХ-ХХI веков: Материалы Международной научной конференции (Воронеж, Воронежский государственный университет, 22-23 ноября 2019 г.). Воронеж: АО «Воронежская областная типография», 2019. С. 33-60; Житенев А.А. Поэтология Евгении Сусловой // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: Филология. Журналистика. 2020. № 3. С. 25-29; Житенев А.А. Поэтология Виктора Iванiва // Litera. 2020. № 8. С. 116-126.

Просмотров: 732Комментариев: 0

Недавние посты

Смотреть все